Помощь - Поиск - Пользователи - Календарь
Полная версия этой страницы: Остров
форумные ролевые игры > Город > Великая Библиотека
Aliah Oduch
\\ читая сказку о фее, в этой теме, почему-то захотелось поделиться с вами этим рассказом. Когда-то я брал с собой книгу Чапека в тур по Чехии, почему-то я думал, что он пишет только юмористические рассказы. "Остров" мне доказал как я ошибался. А потом, когда в Праге у меня было свободное время, я его потратил на то, чтобы найти на Вышеградском кладбище пограничный столб smile.gif - отдал дань этому писателю.

\\текст сканированный, извините за ошибки.

ОСТРОВ
Жил в свое время в Лиссабоне дон Луиз де Фарья, который потом отправился в плавание и, объехав полсвета, умер на самом отдаленном острове, какой только представить себе можно. В бытность свою в Лиссабоне считался он человеком достойнейшим и умнейшим и жил, как подобает таковому, себе в удовольствие и другим не во вред, имея все, что могли требовать его тщеславие и знатность. Но и такая жизнь ему прискучила и стала в тягость, и, обратив свое состояние в деньги, он отправился с первым же кораблем в дальнее плавание.
Корабль поплыл сначала в Кадис, а потом в Палермо, в Царь-град и Бейрут, в Палестину и Египет, вокруг Аравии до самого Цейлона, обогнул Заднюю Индию и остров Яву, снова вышел в открытое море, держа курс на восток и на юг. Случалось ему встречать земляков, направлявшихся к дому, которые плакали от восторга, расспрашивая об отчизне. В каждом крае видел дон
Луиз столько диковинного, чуть не сверхъестественного, что, казалось ему, забывал предыдущие. Однажды в открытом море настигла их буря, корабль подбрасывало на волнах, как пробку. Три дня буря непрерывно крепчала, а в ночь на четвертый ударила кораблем о коралловый утес. Среди громового треска почувствовал Луиз, как его приподняло над палубой, а потом упал в воду; но вода вытолкнула его и бесчувственного швырнула на разбитые корабельные балки. Когда он очнулся, был ясный полдень; совсем один, дон Луиз на обломках балок плыл по спокойному морю. И тут впервые ощутил он радость оттого, что жив. Он плыл до вечера, потом всю ночь, потом весь следующий день, но ни разу не видел земли. К тому же бревна, которые его держали, стали разъезжаться, одно за одним относило их в сторону; тщетно Луиз старался соединить их обрывками своей одежды. И вот уже осталось у него три жалких бревнышка, и сам он, изнемогший от усталости, вконец пал духом; прощаясь с жизнью, положился он на волю божью.
На рассвете третьего дня стало видно, что Луиза прибивает волнами к прекрасному острову, возносившему над водой благодатные заросли и зеленые кущи. Наконец-то, весь в соли и пене, ступил он на твердую землю. Меж тем из чащи показалось несколько туземцев, дон Луиз встретил их враждебным выкриком: они внушали ему страх. Потом он преклонил колени, творя молитву; упал на землю и уснул на берегу.

На закате солнца его разбудил голод. Песок вокруг весь был покрыт следами плоских босых стоп, и дон Луиз обрадовался, что дикари сидели около него на корточках, дивились, толковали, но не причинили ему никакого зла. Отправился он поискать себе пропитания, но остров уже окутывали сумерки. Обогнув скалу, Луиз увидал туземцев, сидевших в кругу за трапезой; мужчин, женщин, детей видел он в том кругу, но стал поодаль, не решаясь приблизиться,— будто нищий в чужом селении. Тут молодая туземка отделилась от остальных и принесла ему плетушку, полную плодов. Он бросился к плетушке и стал есть бананы, свежие и сушеные фиги и другие фрукты, живых моллюсков, вяленое мясо и сладкий хлеб, непохожий на наш. Девушка принесла ему и кувшин родниковой воды и, сев на корточки, смотрела, как он ест. Утолив голод и жажду, Луиз ощутил приятную легкость во всем теле и стал выражать девушке признательность за ее даяния и воду, за милосердие ее и остальных туземцев. А по мере того как он говорил, благодарное чувство росло в нем — сладко освобождалось от тесненья переполненное сердце,— и говорил он так красноречиво, как никогда еще не удавалось ему до тех пор. Туземка же сидела рядышком и слушала.
Он подумал, что следует повторить ей слова благодарности, тогда она поймет, и начал повторять их с жаром, как молитву. Тем временем все остальные скрылись в чаще, и Луиз, испугавшись, что останется один после столь радостных минут и в совершенно незнакомом месте, начал рассказывать туземке, кто он, откуда, как потерпел кораблекрушение, какие мытарства пришлось ему перенести в открытом море. А девушка, лежа на животе, спокойно слушала все это время. Тут Луиз заметил, что она уснула, положив лицо на землю, и, сев поодаль, стал глядеть на звезды, слушая шум моря, пока не сморил его сон.

Проснувшись утром, он увидел, что туземки уже нет; только в песке остался отпечаток ее тела; Луиз, казалось, видел его всё — удлиненное, плавное, как зеленый побег; он стал ногой на углубление в песке — оно было теплое, разогретое солнцем. А потом он отправился вдоль всего берега изучать остров. И шел то лесом, то сквозь заросли кустарника, обходил топи, перелезал через гряды камней... Иногда попадались туземцы, но он их уже не боялся. Он видел море небывалой синевы, цветущие деревья, дивную роскошь растительности. Так шел он целый день, любуясь островом, равных которому по красоте он еще не встречал; и население тут казалось более приятным, чем другие дикие народы... На следующий день он продолжил осмотр и обошел весь остров, полный благостных родников и заросший цветами, где все дышало миром и покоем —так мог бы выглядеть рай,—пока не вышел наконец на то же место, куда его вынесло море; молоденькая туземка сидела там одна и заплетала косы. У ног ее лежали балки, на которых он приплыл; до самых этих балок достигали волны большой воды так, что пути дальше не было; тогда дон Луиз сел возле туземки, глядя на волны, следя, как уносят они его мысли, волна за волной. А когда вот так, набежав, откатилась уже не одна сотня волн, сердце Луиза захлестнула безмерная грусть, и стал он горько сетовать, что шел целых два дня по острову, обошел его весь, но нигде не увидел ни города, ни причала, ни человека, себе подобного; товарищи погибли в море, а сам он выброшен на остров, откуда нет возврата, совсем один среди жалких созданий, в речи которых невозможно различить ни слов, ни смысла. Так причитал он, а туземка слушала и наконец уснула, растянувшись на земле, как будто убаюканная излияниями его горя. Тогда умолк и Луиз, и дыхание его стало ровным.

Утром сидели они рядом на скале над морем, откуда виден был целиком горизонт. В мыслях Луиза проходила вся его жизнь: роскошь и блеск Лиссабона, любовь, странствия по свету и то, что он там видел; он прикрыл веки, отыскивая в памяти прекрасные картины прежней жизни. Когда же он их поднял, увидал туземку — присев на пятки, поглядывала она бесстрастно своими раскосыми глазами,— увидел, как она пригожа, с маленькой грудью, тонкими запястьями, прямая и смуглая, как терракота.

Он часто стал сидеть на той скале в надежде разглядеть на горизонте проплывающее судно; видел, как поднимается из моря солнце и снова опускается за море,— и стало это для него привычным, как и остальное все. Сжился он и с полуденной истомой климата на этом острове блаженной неги. Иногда к Луизу приходили туземцы и выражали ему знаки почитания, опустившись на корточки, по-пингвиньи сидели в кругу; некоторые были очень стары и покрыты татупровкой. Они давали ему долю от своих припасов, чтобы поддерживать его существование. Когда же наступил сезон дождей, дон Луиз поселился в хижипе туземки. Так жил он среди дикарей, был наг, как и они, но все-таки гнушался ими и не выучил ни единого слова из их языка. Не знал, как называют остров, давший ему пристанище, кров, под которым спал, и женщину, которая была пред богом его единственной подругой. Вернувшись в хижину, он находил там приготовленную пищу, постель и тихие объятья темнокожей. Хотя он пе считал ее творением себе подобным, а чем-то мало отличающимся от животных, он все же обращал к ней речь на своем языке и был доволен, что туземка со вниманием слушает. Он рассказал ей обо всем, что непрестанно занимало его мысли: о жизни в Лиссабоне, о родных, о том, что с ним бывало в его странствиях; вначале ему было неприятно, что она не понимает слов и не улавливает смысла, потом и это сделалось привычным, он вел рассказ всегда в тех же словах и выражениях и неизменно заключал ее потом в объятья, как жену.

Но время шло — рассказы становились все короче и отрывочней; события ускользали от дона Луиза как нечто зыбкое, и все вообще было каким-то зыбким; по целым дням лежал он на постели, уйдя в себя, и молчал. Все стало для него привычным,— по-прежнему сидел он на своей скале, но не пытался уже разглядеть на горизонте судно. Минуло еще несколько лет — для Луиза не существовало более ни прошлого, ни мечты о возвращении, ни родной речи, мысль его бездействовала, как и его язык. Он каждый вечер возвращался в хижину, но не узнал туземцев ближе, чем в тот день, когда его прибило к острову.

Однажды летом где-то в чаще леса Луизом неожиданно овладело беспокойство — он выбежал на опушку, и глазам его открылся на якоре великолепный корабль. С бьющимся сердцем бросился он к берегу, чтобы подняться на свою скалу, и, добежав, увидел на побережье группу матросов и офицеров; он спрятался за выступ, словно был дикарь, и стал прислушиваться. Слова пришельцев всколыхнули его память, и он узнал язык родной страны. Тогда, поднявшись, он хотел заговорить, но с уст его сорвался только зычный крик. Пришельцы испугались; он крикнул во второй раз — они подняли карабины; это вернуло ему дар речи, и он воззвал:
— Сеньоры, пощадите!

Все с радостными возгласами бросились к нему; Лупз же, скованный дикарским страхом, хотел было пуститься наутек, но его уже обступили, обнимали наперебой и закидывали вопросами. А он стоял средь них, нагой и оробелый, не зная, куда скрыться.

— Не бойся,— сказал ему пожилой офицер,— и вспомни, что ты человек. Достаньте ему мяса и вина, он выглядит худым и изможденным. Ты же присядь тут возле нас и отдохни, освойся со звуками человеческой речи вместо криков, какими переговариваются разве что обезьяны.
И принесли дону Луизу сладкого вина, жаркое, сухарей, и он как зачарованный сидел среди других, ел и чувствовал, что к нему возвращается память.

Пришельцы тоже ели, пили и оживленно разговаривали, довольные, что нашли земляка. Поев, Луиз преисполнился отрадным чувством признательности, как в день, когда его насытила туземка; он радовался благозвучной речи, какую уже понимал, и дружескому общению с людьми, которые обходились с ним как с братом. И вот язык начал повиноваться Луизу, и он возблагодарил пришельцев, насколько это было в его силах.

— Отдохни еще,— сказал пожилой офицер,— а тогда нам по
ведаешь, кто ты и как сюда попал. И возвратится к тебе чудесный
дар речи, ибо что может быть прекрасней, чем способность чело
века говорить — излагать события и изливать свои чувства.

Тут молодой матрос, откашлявшись, негромко затянул красивую песню про морехода, ушедшего в плавание, и подругу его, просившую море, ветры и горизонт возвратить ей любимого; причем тоска ее изображалась самыми прекрасными словами, какие только можно отыскать. После него пели и другие или читали вслух баллады подобного содержания, чем дальше, тем все более печальные, где говорилось о тоске по милом, о кораблях, уходящих в далекие страны, о море, что вечно меняет свой облик; потом все предались воспоминаниям о доме и о тех, кто там остался. Дон Луиз плакал: он был до боли счастлив, что пережиты все муки и все так разрешилось — отвыкнув от человеческой речи, он слышал теперь музыку стиха,—и оттого еще, что все это было как сон и было страшно, что наступит пробуждение.
Накопец пожилой офицер встал и проговорил:

— Дети мои, осмотрим этот остров, встреченный в пути, а на закате соберемся здесь и переправимся на судно. Ночью поднимем якорь и с божьей помощью начнем обратный путь.
Потом он обратился к Луизу:

— Если ты хочешь взять с собою что-нибудь как память — неси сюда и жди нас до заката.

Моряки рассыпались по побережью, а дон Луиз направился к хижине, но чем ближе он подходил к ней, тем ленивее делался его шаг. Дон Луиз все не мог придумать, как он объяснит туземке, что должен оставить ее и уехать. Он сел на камень, размышляя, что нельзя сбежать без слова благодарности той, с которой прожил десять лет; он вспоминал, сколько раз она его выручала, кормила и поила, служила ему своим телом и трудом. Потом он вошел в хижину, сел около туземки и говорил долго и сбивчиво, словно надеясь ее этим убедить; он рассказал ей, что за ним приехали и что отплытия его требуют важные дела, которые он тут же измышлял во множестве. Он обнял ее, и благодарил за все, и давал обещания скоро вернуться, подкрепляя их клятвами и божбой. В разгаре речи вспомнил он, что женщина его не понимает,— досадуя, с жаром начал повторять все доводы, даже ногой затопал в нетерпении. Ему вдруг показалось, что моряки уже отчаливают без него, и, оборвав себя на полуслове, он бросился на берег

Но никого там еще не было, он сел их ждать, и стало ему очень тяжело от мысли, что туземка не разобрала и, верно, не подозревает даже, что он уедет,—это было так невыносимо, что он не выдержал и побежал обратно втолковывать ей это заново. В хижину он, однако, не вошел, а стал смотреть сквозь щель, что делает там женщина. Он видел, как она, нарвав свежей травы, устилает ему постель, приготовляясь к ночи; видел, как отделила она для него плоды,— и в первый раз заметил, что сама она ест что похуже, незрелые или подгнившие, ему же отбирает наиболее красивые и крупные, без всякого изъяна,— потом она села, недвижная как изваяние, и стала ждать его. И тут он понял с непреложной ясностью, что не сможет уехать, пока не отведает припасенных плодов, не сомнет приготовленную постель и не положит предел ожиданию туземки.

Солнце тем временем ушло за горизонт, и моряки сошлись на берегу, чтоб переправиться на судно; недоставало только Луиза — и ему начали кричать:
— Сеньор! Сеньор!

Когда же он не появился, стали искать его вдоль опушки. Двое пробежали совсем близко от дона Луиза, не переставая звать, но он забился в чащу, и сердце его колотилось от страха, что он будет найден. Потом все голоса затихли, стало темно; под всплески весел моряки поплыли к кораблю, вслух сожалея, что потерпевший кораблекрушение затерялся. Стало совсем тихо, дон Луиз вышел из чащи и вернулся в хижину; туземка все сидела там, недвижно, терпеливо; он съел плоды, лег на свежеустланную постель и взял ту, что его ждала.

Когда забрезжило утро, дон Луиз не спал, через отверстие входа смотрел он туда, где за стволами деревьев виднелось спокойное море, по которому плыл величавый корабль, удаляясь от острова. Туземка спала рядом, теперь она казалась не пригожей, как бывало, а невзрачной, отталкивающей; и слеза за слезой падала ей на грудь, когда он шепотом, чтоб женщина не услыхала, твердил прекрасные слова чудесной песни, где выражалась боль тоски и вечная несбыточность мечтаний.

Потом корабль исчез за горизонтом, а дон Луиз остался,— но с тех пор во все годы, что прожил па острове, до скончания дней не промолвил пи слова
lina_lin
sad.gif Грустно...

Можно многое еще сказать, прочеловеческую натуру, про желания возможности, про психологи.... Но не стоит.... Иначе рассказ потеряет львиную долю своей привлекательности....
Arus
Дам печальная история, но все равно класс.
AntreKotik
Млин.
Я в ауте.
Красиво. Печально, но красиво и ... даже не знаю.
Спасибо, Aliah Oduch и Карелу Чапеку.
Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, пройдите по ссылке.
Форум IP.Board © 2001-2018 IPS, Inc.