Галатея




Мой кабинет прохладен и сумрачен, он подобен тихому подводному гроту, в котором я могу скрыться от внешнего мира. В этой обители тишины я часто думаю о той, которую потерял несколько лет назад. Ее имя, это имя морской нимфы-нереиды - Галатеи. Здесь кроме небольшого количества оборудования и книг, есть несколько ее портретов. Их я нарисовал два года назад. [more]

Я часто задаю себе вопрос: зачем мы, с моими коллегами-учеными, создали ее? Для этого мы опустились на пять километров вниз, под воду, где солнечные лучи переливаются приглушенной синевой, постепенно уходя в безжизненную (лишь на первый взгляд) темноту. Взяв сердце моря – найденные нами кристаллы, аналогов которым не найдено до сих пор, мы придали им форму и вдохнули в них жизнь, взяв для этого последние достижения науки и техники. В одной из древнегреческих легенд Галатея – это дочь морского старца Нерея и океаниды, наша же Галатея была приемной дочерью человечества и родным дитем щедрых морских вод. Но она стала угрозой для своих приемных родителей, и изначально была чем-то, далеким им, и совсем не тем, о чем мы грезили. Или все же тем? Из-за нее я здесь, вдалеке от жизни, которую я вел раньше.

Я потерял свою Галатею несколько лет назад. И до сих пор мечтаю ее вернуть. Хотя, мечта – не самое подходящее слово, скорей подойдет «намерение». Я собираюсь вернуть ее, это моя самая заветная и самая желанная цель, к которой я готов упорно идти. Я знаю, Галатею будет сложно разыскать среди морских вод, но я не остановлюсь, даже если мне придется отправиться за ней в глубины космоса.

От размышлений меня отвлекает моя маленькая дочь - широко улыбающееся чудо с голубыми, как озерная вода глазами и светлыми волосами. Ее голос звенит как колокольчик, и у меня возникает чувство, будто все беды мира не могут забрать у нее ее смех, непосредственную радость и веру в чудо, которую мы, люди, теряем взрослея.
- Папа, мы идем в музей или нет? - она нетерпеливо топчется на месте, оглядываясь на приземистое серое здание, похожее на склеп. Хотя и не склеп это, а всего-лишь провинциальный дом культуры старого образца.
Я поднял свою дочку на руки и улыбнулся ей:
- Конечно, сейчас идем. Оп-ля! - я усадил ее себе на плечи, хотя она была уже довольно велика для таких вот поездок на папиных плечах. Наверное, этим напускным весельем я хотел развеять гнетущую меня тоску.

Мы вошли в фойе дома культуры, миновав прозрачные двери узкого крыльца. Спустя тридцать секунд Алиса уже нетерпеливо переминалась на клетчато-сером полу, пока старая женщина – кассир - возилась с билетами. Музей в этом городе посещали редко, но билеты были очень давней формальностью, оказавшейся милой сердцу жителей привычкой.

Ощущение, будто мне сниться странный сон только усилилось, хотя я прекрасно понимал, что все вокруг меня - реально. И панели из дерева, которыми обшиты стены, и низкая старая конторка, преграждающая путь в комнаты музея – до всего этого я могу дотронуться, и оно совершенно точно не растает.

Я оглянулся по сторонам, отметив, что кроме нас и пожилой женщины в фойе музея больше никого нет. Хотя нет - вон тощий рыжий паренек в очках с толстыми стеклами изучает стенд возле неприметной деревянной двери, ведущей в библиотеку, содержание всех книг которой я помню наизусть.

Мы наконец-то попали в сам музей, который занимал всего один этаж. Точнее, в коридор, ведущий в комнаты, в которых проводилась выставка. Строго-настрого велев Алисе ничего не трогать и никуда не бежать, я прочитал таблички на стене, на которых были нанесены названия и указатели направлений к залам музея. Их оказалось всего шесть, шесть выставок, посвященных шести тематикам. Я с внезапной тоской вспомнил времена, когда был желанным гостем самых больших музеев и академий страны, хотя мне казалось, что я уже смирился с потерей всех привилегий, от которых я отказался.

Алиса, громко топая, побежала впереди меня, и свернула в коридор направо. Она сама решила, что пойдет в зал, посвященный космонавтике, не дожидаясь ни предложений, ни указаний папы. Вся в мать, та тоже была такой же свободолюбивой.

Зал оказался небольшим, с парой макетов спутников и несколькими потрепанными и покрытыми пылью скафандрами. Ради Алисы я сделал вид, что все это меня страшно интересует. Она смеялась и задавала вопросы про все, что видела здесь, про каждый экспонат, и я послушно отвечал. С этой примитивной выставки, посвященной первым полетам человека в космос, мог почерпнуть ценные познания лишь ребенок возраста Алисы. Я же знал гораздо больше, чем местный экскурсовод, от услуг которого мы отказались еще на входе.

Следующим залом, в который мы направились, был посвящен морской биологии. В нем было больше экспонатов, чем в первом: здесь у стен стояла пара стендов с запыленными телами засушенных рыб, и несколько плакатов со сведениями о некоторых удивительных редких морских организмах. Стены зала были выкрашены в синий, с потолка свисала довольно большая люстра в виде панциря улитки из толстого непрозрачного пластика. Внимание сразу же привлекал большой «аквариум», встроенный в стену: в нем все было заставлено искусственными кораллами и камнями, а вместо живых рыб их голографические изображения нанесли на стекло. Алисе в этом зале понравилось больше, чем в предыдущем. И некоторое время она сама бегала по залу от предмета к предмету и задавала вопросы, на которые в порыве увлечения сама же и отвечала, добывая информацию из ярлыков, плакатов и всего того, что она уже успела узнать от меня или из ветхих библиотечных книг.

Глядя на чучело чайки, подвешенное к потолку на леске, я вспомнил о своем детстве. А точнее – о летних морских каникулах, которые у меня были, когда я еще учился в школе. Тогда мне было десять лет. Полтора или два летних месяца я жил у дедушки, чей дом, похожий на миниатюрную белую крепость и одновременно - на обсерваторию, стоял на берегу Средиземного моря, на высокой скале, обрывавшейся к морю. Помню, каждый раз, когда я приезжал к нему впервые меня неизменно поражал глубокий и чистый цвет моря. В летние дни, когда внешние стены дедушкиного дома, казалось, светились из-за отраженного солнечного света, море было ярко-синим, и очень красивым. Я стоял на мостике, что был прилеплен на самом краю скалы, прислонившись к перилам, и часами мог смотреть на его неспешные волны, воображая какие могут быть скрыты под ними, на самом дне, сокровища и тайны. Я штудировал дедушкину библиотеку, перечитал и пересмотрел все книги о море, пиратах, морских приключениях и о подводных базах. Больше всего мне нравились книги с картинками, которые дедушка держал специально для меня. По ночам я смотрел в дедушкин телескоп на темную поверхность моря. Звезды тогда еще не интересовали меня, а потому вместо них я искал в нем далекие огоньки кораблей и аппаратов, парящих над ним. Порой казалось, что над морем в ночной темноте дрейфуют стайки светящихся огоньков, кружащихся в странном танце. Я знал, что почти все эти корабли заняты подготовкой очередного важного исследования, мой дедушка часто бывал на подобных мероприятиях, как уважаемый ученый-геолог.

Днем, в свободное время от игр и занятий, я искал в море дельфинов. Я часто спускался вниз, к подножию скалы, к неглубокой заводи с белым песком, окруженной зелеными пышными южными растениями, где любил играть, когда меня никто не видел. Это было моим тайным местом. Я воображал себя то отважным искателем жемчужин, прыгая в теплую воду и опускаясь на песчаное дно, для того что бы собрать улиток (которые я воображал жемчугоносными устрицами), то Ихтиандром, то храбрым индейцем, который помогал тому убежать от злых людей, что пытались поймать «морского дьявола».

Однажды, когда я по теряющейся в высоких скалах дорожке спустился вниз, оскальзываясь на усеявших ее мелких камушках, я услышал плеск воды и веселые задорные трели: щелчки и посвистывания дельфинов. Я сбежал к берегу, чувствуя, как замирает мое сердце, и увидел их. Целый дельфиний табун кружил по голубой заводи, в своих веселых играх. Они сначала затихли, заметив пришельца, и присматривались ко мне, не подплывая к берегу, но потом быстро освоились, и пара из них даже разрешила мне себя погладить. А потом, почти сразу, я услышал голос дедушки, зовущего меня. Он пешком спустился в мое тайное укрытие, отчаявшись разыскать меня в доме. Дедушка почти на меня не злился, но когда не смог меня найти, то очень боялся, что со мной что-то случится, несмотря на приборы и датчики систем безопасности, призванные предупредить опасность и уберечь случайных туристов от возможных напастей. Меня лишили мороженного и сделали суровый выговор, но я был счастлив целую неделю все дни подряд. По вечерам, уже засыпая, я мечтал подружиться с дельфинами, кормить с рук жареной рыбой и научиться их трескучему дельфиньему языку. Я был почти уверен, что их язык такой же сложный, как наш. Вдоволь намечтавшись, я легко засыпал, и мне снилось, будто я плыву в прозрачно-синих, волшебных морских пучинах, а рядом кружат стремительные и быстрые тени дельфинов.
Позже, став юношей, я научился ценить и ярко-синие краски моря, радовавшие мои глаза, и дружбу этих искренних и веселых существ, истинных помощников человека – дельфинов.

Алиса застыла перед закрытым стеклянным колпаком чучелом шипастой рыбы - рыбы ежа.
- Ого! Эта рыбка такая хмурая и колючая. Она на кого-то разозлилась? - глаза Алисы были широко раскрыты от удивления. Своим восклицанием она уже во второй раз вернула меня в реальность.
- Эта рыба называется рыбой ежом. Они раздуваются в большой шар, когда хищники пытаются ее напугать. Видишь шипы? Они очень острые. Только не вздумай пытаться их потрогать.
Я не смог не рассмеяться, когда Алиса сложила руки на груди, сделала обиженную мордашку и хмуро покосилась на неподвижную рыбу.
- Вы теперь обе с ней злые и колючие. Сейчас она уплывет, смотри, как она испугалась, - сказал я с широкой улыбкой.
Алиса робко улыбнулась мне, поняв, в чем соль этой нехитрой шутки. Я взял ее за руку и повел в следующий зал. Выходя за дверь, я ощущал спиной взгляды неживых глаз рыб. Эта выставка вновь воскресила во мне воспоминания о Галатее.

Космические полеты за пределы нашей Солнечной системы стали вполне обычны, да вот только жизни там, кроме примитивной, мы так и не нашли. Но мы уже стали тем Человечеством Будущего, о котором мечтали наши прадеды: летали на крылатых автомобилях, отпуска проводили на Марсе, Венере, других планетах, стали использовать вместо ядерных сил совсем иные силы, силы нашей матушки Земли. Ее, кстати, мы, люди, спасали всем миром – наши неразумные предшественники все же спохватились и взялись за ум, перестав отравлять свой дом, и бросив свои силы на восстановление природных ресурсов и их сохранение. И вовремя: еще немного, и спасать было бы нечего. Однако наравне с всеобщим прогрессом на Земле сохранились своего рода временные заповедники, в которых обитали не редкие звери, нет, а прошлые столетия.

Продолжительность человеческой жизни, возросшая чуть ли не втрое, стала обычным явлением. Я принимал участие в разработке сыворотки долголетия. Я первым испытал ее на себе, и, после долгого и тщательного наблюдения за моим организмом все поняли, что она и вправду действует. Все болезни исчезли. Организм вывел из себя все токсины, а потом и вовсе научился расщеплять их сам. Старение почти полностью остановилось, и общий его прогресс был незначителен. Некоторые мои коллеги говорили, что я мог бы в дальнейшем и вовсе обрести бессмертие, выведя человечество на новый уровень развития, если бы согласился на эксперименты в дальнейшем. Я согласился, слишком уж заманчивыми были перспективы – но я считаю это скорее своей слабостью. Поддался на искушение дьявола, можно сказать.

Но вместо запланированного мною, произошло другое. Я начал готовиться к переезду из Киева в совсем иное место, в котором мировому сообществу неожиданно понадобились мои знания. Я отправился на дно воспетого эллинами Средиземного моря, в Центральный его бассейн, где была расположена подводная научная база «Протей», названная в честь вещего морского божества.

Там я и нашел мою Галатею. Я до сих пор люблю ее. Если мне случается видеть безбрежный синий океан, я вспоминаю ее глаза, ее смех, ее улыбку, и еще мне чудиться шорох ее волос в шуме волн. Я улыбаюсь, когда думаю о том, что обязательно найду ее снова, где бы то ни было, и радость грядущей встречи наполняет мою душу и прогоняет скорбь.

Из недавно открытого минерала, образуемого из воды и некоторых других соединений, мы смогли научиться получать сырье для создания искусственных существ, которые смогли бы стать новой расой, расой людей Моря, сосуществующей в мире и согласии с нами, человечеством. Я согласился взяться за этот проект наравне с другими именитыми и уважаемыми учеными, и в начале работ был счастлив, как мальчишка. Потому что когда я и был этим самым мальчишкой, я отчаянно мечтал, что однажды я смогу опуститься ко дну морскому, и вырвать у Посейдона его самые сокровенные тайны, а теперь мне представилась возможность поучаствовать в чем-то гораздо более важном.

Море оказалось таким же, как я себе представлял: глубокое, прозрачно-синее, несущее в себе грозную силу. Сидя в подводном монорельсовом поезде, который стремительно мчался вниз, по туннелю с прозрачными стенами, в загадочные морские пучины, я думал о том, что понимаю, почему древние греки воплощали море в богах вроде грозного и неистового Посейдона, могучего Океана и прекрасных нереид. Море было ими всеми, оно сменяло гнев на милость так же быстро, как сменялись радужные цвета на искрящихся солнцем его пенистых волнах.

Убаюканный ровным негромким шумом, производимым поездом, и гулким голосом моря, я ухитрился уснуть, когда до конечно пункта назначения – подводной базы «Протей», оставалось чуть больше четверти пути.

Когда я проснулся, на прямоугольное окно поезда давила гулкая темнота. Я поднялся с сидения и подошел к нему, испытав желание посмотреть наверх, туда, где я оставил голубое небо и солнечный свет. Поверхность, которая отсюда казалась неясным светлым пятном, похожим на растекшуюся посреди густой синей акварели воду, виделась мне искаженной, «рыбьей». Удушье сжало мои легкие, когда я осознал, насколько глубоко я сейчас, и сколько километров надо преодолеть, что бы добраться до поверхности. Все, кто находился в монорельсе, сейчас были во власти древнего Тетиса, в его объятьях, и мне в минуты обострения бреда, вызванного страхом глубины, казалось, что его гнев – лишь дело времени. Я все ждал, когда треснет внешняя обшивка туннеля, ждал, когда она не выдержит бешеного давления, и все мы погибнем: поезд просто выбросит из него, как тело моллюска из треснувшей раковины, и расплющит. Не выдержав тошноты, я прикрыл глаза и на слабых ногах отошел, пятясь, к креслу. Я упал в него, чувствуя головокружение. Спокойно, сказал я себе, если нас сюда отправили, значит, мы должны выжить и о нашей безопасности позаботились – кому нужны мертвые гениальные умы, когда они могут пригодиться живые.

Из стены вдруг выехал поднос со стаканом воды и пилюлей, которые должны были прогнать тошноту и волнение – внутренние датчики купе (похожего скорей на камеру заключенного) зафиксировали мое состояние.

Поезд замедлил ход. Я снова выглянул в окно. Вокруг тоннеля сновали черные, хищно скользящие в податливой воде глубоководные хищники, которые привыкли к высокому давлению и погибли бы без него на поверхности.

Длинные, с широкими складчатыми листьями водоросли колыхались, обволакивая туннель. Вспыхивали разноцветные фонарики примитивных существ, которые в этой жуткой тьме нашли свой способ общения друг с другом. Креветки, дутые крошечные шарики, призрачные медузы – все они словно бы представляли собой странное, не принадлежащее этой планете сообщество. И, приблизившись к ним, но при этом сидя в своем купе монорельса, отгороженный двумя слоями крепчайшего в мире стекла, я чувствовал себя одиноко рядом с ними. Им не было дела ни до нас, людей, ни до наших затей, одна из которых и привела меня сюда – они жили для того, чтобы освещать своим ярким радужным светом этот холодный, полный опасностей мрак. Сотни и сотни крошечных маячков, вспыхивающих в ночи, сотни крошечных созданий, борющихся за выживание в этом суровом не знающем жалости мире.

Но вот меня отвлекло иное зрелище, не менее любопытное: неторопливо выплывал из первозданной тьмы неровный, похожий на приземистые бараки с невысокими сферическими куполами «Протей», одна из старейших подводных лабораторий мира. Мы прибыли.

В самой базе было где развернуться – добротная, просторная и неплохо оборудованная постройка из прошлых времен, правда, немного подтекающая в старых корпусах. Порой, внутри было немного душно, еще и паек был ограничен, но я привык к скудному питанию и жалоб не выявлял. Мне выдали старую каюту с покрытыми окисью стенами, но в ней был металлический письменный стол с информационным терминалом, яркая настольная лампа и кровать, а больше мне не надо было ничего. На стене, кроме забранной в решетки лампы висел забавный атмосферный барометр, очень старый, раритетный, в виде потемневшего «якоря» (ими в незапамятные времена пользовались для того, что бы удерживать на месте суда), эта вещица сразу привлекла мое внимание. В коридорах стоял неприятный запах, а освещение порою было довольно скудным, на что мои коллеги между собой негромко сетовали.

Однако когда появились первые результаты исследований, они заставили их потрясенно замолчать, забыв про неудобства. Мы не ожидали, что сможем получить первые успешные результаты опытов так быстро, но все расчеты показывали, что максимум через месяц костяк первого в мире искусственного существа, равного, а может и превосходящего человека, будет готов. Нет, не примитивный робот, но нечто гораздо большее, революционное.

Мы могли регулярно получать с поверхности новости о происходящем там, и, как и ожидалось, слухи о нашей работе стали сенсацией. Однако заявления о том, что существо, которое мы создавали, было преступлением против законов Божьих, и о том, что оно может стать погибелью для населения Земли, были немногочисленны, всего незначительное количество процентов от общей массы положительных мнений. Человечество давно миновало тут темную эпоху, в которой пребывало в то время, когда путешествия за пределы Солнечной системы были лишь мечтами храбрецов. Теперь в нем царили гуманистические и светлые, прогрессивные настроения, хотя, признаю, до полного совершенства было еще далеко.

Наша работа была трудна, но мы вкладывали в нее себя, частичку наших душ, пытались создать существо цельным и совершенным творением. Проект был назван «Галатея». Мы создавали новую морскую нимфу, которая должна была стать первой из великих творений рук людских. Кто отказался бы стать богом? Неудивительно, что мы опережали график. Скоро мифы о русалках могли получить свое подтверждение в лице наших детищ, первое из которых очень скоро должно было пробудиться и положить начало новым легендам.

Но порой ночами меня посещали сомнения в том, правильно ли мы поступаем, не святотатством ли является наша работа. Чтобы сделали с нами древнегреческие боги в те старые времена, когда нимфы еще пряли шерсть в своих подводных гротах и танцевали на пустынных пляжах под шум волн?

Наверное, они превратили бы нас всех – и ученых, их помощников, охранников - в улиток и жалких слизней, чтобы потом раздавить своими божественными ступнями за то, что мы осмелились посягнуть на место творцов. Я содрогался при мысли об этом, и старался гнать ее прочь.

Святотатством мне казалась то, что любовь творца к своему детищу заменила мне любовь к моей исчезнувшей жене. Я почти смирился с тем, что скорей всего не увижу снова, как сверкают под солнцем ее длинные светлые волосы, то, как с ними играет ветер, не почувствую ее запах, похожий на запах ржи и утренней росы. Ее синие глаза, цвета озерных вод до сих пор виделись мне во снах.

Но утром я вновь создавал будущее, забыв про сомнения, со всем рвением и вдохновением мне доступным. Вся моя душа трепетала и пела. Наверное, именно это чувствует художник, когда рисует свою самую лучшую картину, – божественное вдохновение. И работа эта проходила не зря. Галатея была почти готова. До того момента, когда она откроет свои глаза, оставалось совсем немного.

Когда она достаточно освоится, мы хотели выпустить ее во внешнее пространство базы, что бы она своими глазами увидела, и что бы почувствовала (да, она будет способна чувствовать) как прекрасно бывает море. Как неистовы и жестоки шторма, метающие яростные свинцово-синие волны, вспенивающие неспокойную воду. Как ярки и пестры коралловые рифы, и сонмы вееров рыб сотен раскрасок и форм, и как трепетно видеть, как акула рыщет в поисках добычи и как ищет ее среди стай напуганных рыб. Как играет солнце, прорезая синеву моря своими лучами, и как загадочно мерцают луна и звезды сквозь чернильную черноту вод – будто рассыпано в них жидкое серебро или мельчайший жемчуг. Галатея увидела бы все сама, и увидит, и будет удивляться этим чудесам своего нового дома как ребенок, удивляется всему в новом для себя мире, полном сказок. Сердце мое трепетало, когда я представлял, что увидит и испытает она в этом новом, до сих пор полном загадок и тайн мире. И я воображал ее страх, когда она очутиться почти в полной темноте самых глубоких вод океана, где нет ни луча света. Какие опасности будут поджидать ее там, во тьме? Но я верил, что у Галатеи хватит сил и мужества, что бы справиться с ними. Те сонмы крошечных созданий, светящих фонариками-маячками во мраке, укажут ей безопасный путь домой.

В ночь перед последним днем, завершавшим наш труд, я изгрыз карандаш в волнении, не зная куда себя деть – мне велели сидеть у себя и ждать, пока меня позовут. И я писал, писал, писал… формулы странных расчетов, какие-то сумасшедшие заметки, больше похожие на записки из дневника влюбленного – полная чушь… под утро это уже были признания в любви существу, в создании которого я сам принимал участие, которое родилось на моих глазах и должно было завтра впервые увидеть свет, осознать свою первую мысль и сделать первый осторожный вдох искусственными легкими. А потом я расплакался. Да, тогда я был молод, и эмоциональное и физическое напряжение, довлевшее надо мной все последние недели, нашли выход в этом истерическом приступе рыданий.

В окна коридора перед камерой, в которой ждала своего пробуждения Галатея, заглядывали черные глубоководные акулы, питающиеся падалью. Мерные движения плавниками, из стороны в сторону, спокойные и уверенные. Взгляд туп, равнодушен, но – внимателен, даже если их глаза не предназначены что бы видеть во тьме. Еще с окон был виден базальтовый пласт, на котором стояла база, прорезали острые, похожие на драконьи зубы граненые скалы, части огромных сводов Центрального Средиземноморского вала, горной грядой возвышающегося в нескольких километрах отсюда.

Эти скалы и акулы были пока единственными безмолвными свидетелями моего волнения. Я стою перед бронированной дверью и нервно мну в пальцах полу белого халата, в который я облачен. Ровный голубой с глубокими синими оттенками свет от бледных ламп ложиться на мои плечи, в то время как я изнываю от волнения и вот-вот готов то ли упасть в обморок, то ли просто умереть от остановки сердца, бившегося сладко, прерывисто, гулко. Только бы не опозориться перед коллегами, не упасть в обморок.

Я делаю нетвердый шаг вперед, легкий, потому что вокруг все плывет. Открывается дверь в отсек, и я боюсь смотреть на Галатею. Она ведь и вправду похожа на нимфу, прекрасную спящую нереиду, вот только ее искусственная кожа глубокого синего цвета, а не бронзового, и на ней видны тонкие ровные соединительные швы.

Все мои коллеги замерли вокруг нее, как вассалы перед своей королевой – я это помню точно. Некоторые из них тоже испытывали сходные чувства. Глаза Галатеи еще были закрыты, но до ее Пробуждения было совсем чуть-чуть. Она не была похожа на человека в полной мере, но сейчас она нам казалась нашим рукотворным чудом, прекрасной нереидой. Пигмалион был несказанно счастлив в тот момент, когда статуя созданная им из камня вдруг ожила. и теперь я понимаю его чувства, как никто другой. Это должно было произойти вот-вот, здесь, в подтекающих (самую малость) стенах, начавшей ветшать, подводной базы, этой морской раковины, созданной из металла.

Пробуждение Галатеи свершилось. Некоторые были счастливы, кое-кто просто испытал облегчение от того, что проект выполнен раньше срока и выполнен успешно, кто-то просто радовался, как я… Но были и те, кто ожидал накладок, и я не могу осуждать эту предусмотрительность.

Мое напряжение превратилось в вялость и сонливость сразу после того, как Галатея пробудилась. Я был истощен и странно разочарован. Что-то грызло меня изнутри, будто какой-то червь, да вместо яблока у него было мое сердце.

Галатея быстро училась, успешно проходила всевозможные тесты и испытания. Я старался избегать ее, но все-равно был очень к ней привязан и из-за этой привязанности страдал.

Галатея поначалу не любила море. Оно было для нее слишком большим, его не так просто было сознать и еще дольше изучать. Она боялась того, что было в нем скрыто, его глубин, зыбкого дна. «Как вы не боитесь оставаться здесь? - спрашивала она, - дно в любой момент может разойтись и похоронить вас в иле»

Однако когда она впервые покинула нашу базу и исчезла на долгие, наполненные моим волнением и ожиданием, дни, ее мнение изменилось. Она была в восторге, словно ребенок! И ее бирюзово-синие с серебром глаза светились восторгом и счастьем. Я понял, что стихия приняла ее, как приняла когда-то нимфу, имя которой она носила. И еще я испытал жалкое и боязливое облегчение, вызванное тем, что боги не разгневались на нас за нашу дерзость.

Но я ошибся. Все мы ошиблись, со своими оптимистическими выводами и наивными мечтами о светлом будущем, и поплатились за свою ошибку. Быть может, существование Галатеи, в чьей груди билось Сердце Моря, ее разум и ее душа нарушили что-то в хрупком равновесии божественного замысла - Земли? Или море настолько полюбило ее, что вознамерилось вернуть ее любым путем? Оно было наполнено таким неистовым гневом, что каждый из нас почувствовал его сердцем. И перспектива быть расплюснутым бешеным давлением пятитысячной водной толщи была здесь ни при чем - и я видел трепет в глазах окружавших меня испуганных людей, так же пораженных и напуганных, как и я сам.

Я не хотел верить, что моя маленькая дочь осталась там, наверху, и может подвергнуться опасности. Подобные мысли были и у остальных, я ведь знал, что у многих из моих коллег были семьи.

Море действительно взбунтовалось против нас, людей, и произошло это совсем скоро, спустя всего несколько дней после того, как Галатея попробовала предназначенную ей свободу на вкус и возвратилась обратно на «Протей».
Казалось, мифический Тифон вышел на свободу, отворив Гелленский желоб, как искатель жемчуга створки устрицы; или же колебатель земли Поседойн взмахнул своим трезубцем, повелев дну морскому прийти в движение и погубить нас, глупых смертных, дерзнувших совершить страшное преступление – самим стать творцами, уже после того, как он и другие боги были забыты и никому из них не приносились в жертву тельцы с золочеными рогами.

По затухающему каналу связи с поверхностью мы узнали, что катаклизм охватил не только Средиземное море, но и весь мировой океан. Регистрировалось появление новых островов, изменения в рельефе дна. Изменения, но уже меньшие, затронули даже те плиты земной коры, на которых покоилась суша. Когда я представил себе все это, волосы у меня на затылке зашевелились, встали, будто по стойке «Смирно!». Я испытал ужас, и потребность сделать что-то, что угодно, лишь бы не стоять столбом перед монитором, в толпе других, таких же потрясенных новостями людей, как и я.
Внезапно меня осенило. Галатея! Она, как новая морская нимфа, должна была знать все секреты океана, с ее-то удивительными способностями к самообучению и познанию. Она могла знать разгадку причин катаклизма, спасти человечество! Я побежал за ней, к камере, в которой она должна была сейчас находиться, и, увидев это, за мной бросилось еще несколько моих коллег.

Мне в спину неслись сведения, передаваемые с поверхности: наверху прибрежные строения рушились, упорядоченная жизнь общества была нарушена, всех поглотила паника, вот что сообщал сейчас вестник новостей. Но вскоре звук его голоса затих - мы покинули отсек, отгородились от него герметичными створками деверей.

За окнами, в полутьме, грозные и жуткие очертания высоких скал надвигались на нас, грозя раздавить нас в своих объятиях. Все рушилось, и то, что этот процесс разрушения дойдет до конца, было лишь вопросом времени. Надсадный скрип металлических частей, дрожь фундамента, невыносимый жар оттого, что вышли из строя часть систем обеспечения жизни – вот что происходило с «Протеем». А мы бежали по его коридорам, полузатопленным соленой и пахнущей гнилью водой. Пот раздирал глаза, а наши пальцы уже были содраны в кровь о стены и многочисленные ручки и штурвалы дверей отсеков. Мы видели немало погибших, пока шли к Галатее. Страшнее всего было видеть трупы тех, с кем недавно ты говорил, кто еще дышал и был жив, быть может, даже счастлив.

Я, и еще несколько моих друзей отыскали лабораторию, где под постоянным наблюдением и находилась Галатея. Но ее там не было. Сердце мое упало.

И тут мне вдруг вспомнились ее слова, довольно странные. Уже после того, как она выходила в море, и обрела первый опыт жизни вне стен базы, она сказала, что если море ее позовет, то она вернется в него. Она еще сказала тогда, что его голос похож на шепот морской пены и переливы поверхностных ярких и теплых вод, и противиться ему все-равно, что для человека противиться воле ласковой матери.

Мы ее искали, но не дольше, чем до тех пор, когда нам пришлось уходить к спасательным отсекам. Я каким-то образом знал, что она и вправду ушла в море. Или хотел надеяться на это? Затем мы пытались спастись с базы, которая пока держалась, но была готова вот-вот превратиться в груду обломков, сплющенных бешеным подводным давлением.

Через десять минут мы поднимались наверх в спасательной капсуле. Всего несколько человек были в ней, включая меня – пока мы бежали, собираясь найти Галатею, весь корпус, в котором собрались напуганные люди, превратился в плоскую груду развалин, и никто не выжил. Я увидел это лишь мельком, и испытанные мною эмоции едва не заставили меня лишиться чувств, хотя я и так их уже почти лишался, ведь мы должны были преодолеть пятикилометровое расстояние до поверхности. Я только смутно помню, как мы приближались к тусклому свету, который и был той желанной поверхностью, надводным миром солнца и звезд.

Вокруг спасательной капсулы, похожей на продолговатое приплюснутое яйцо с прозрачным верхом неистовствовали в холодном танце свинцово-серые и темно-синие волны. После долгого пребывания на глубине было странно видеть их вновь.

Другие несколько выживших переводят дух, поздравляют друг друга с удачным спасанием – они знают, что нас скоро найдут благодаря передатчику, встроенному в капсулу – а я, прижавшись ладонями к стеклу, смотрю на сердитое море, пытаясь заглянуть под волны, даже зная, что не могу это сделать.

Куда ушла Галатея? Скрылась в неизвестных нам морских пучинах, что бы обрести свободу, или же погибла в одном из коридоров базы, и ее хрупкое тело разрушено упавшим куском холодного металла, который и станет ее надгробным камнем, без эпитафий и даты рождения-смерти? Я осознаю, что глупо говорить о надгробной плите для того, кто не был рожден из материнской утробы, кто не носил человеческое имя, но моя душа замирает при мысли о той ледяной полутьме и боли, что она могла испытать перед тем, как ее глаза погасли. Но мне хотелось верить, что море приютило ее, живую, дало ей новый дом.

«Будь счастлива, Галатея» подумал тогда я, и сердце мое не выдержало, ударило надсадно и тяжело, и мою грудь пронзила острым прутом боль.
Я закрыл глаза, чувствуя, что сползаю вниз, на пол капсулы. Я то ли уснул, то ли потерял сознание от переутомления. Но я помню, как нас поднимали ввысь, в спасательный воздушный корабль, помню встревоженные лица спасателей, отдаваемые ими друг другу команды.

Катастрофа, причиной которой, как сообщалось, были непонятно чем вызванные сдвиги плит под океаном, отбросила большую часть мира далеко назад в технологиях. Слишком много было повреждено, слишком многое брошено на ликвидацию тяжелых последствий. Человечество было благодарно уже за то, что титан Океан перестал гневаться на них, и остановил разрушения. Все затихло, все было почти в порядке.

Некоторое время спустя я вернулся домой, в Киев. Он был задет катастрофой не сильно, едва-едва. Несколько месяцев от меня было мало проку, я был поглощен не бедами, происходившими с людьми, а исчезновением Галатеи и почти не замечал ничего вокруг, хотя, безусловно, меня задело то, что стало с великим городом. Но другим старинным городам по всему миру повезло меньше, некоторые были до основания разрушены, много людей погибло. Быть может, их жизни стали достойной жертвой богам, и те удовлетворились ею, или же Галатея спустилась к самому Океану и заставила его успокоиться?

Я хотел бы помочь человечеству восстановить утраченное, хотя не все в мире можно было вернуть к прежнему состоянию. Но я не был полезен как ученый тогда, когда наиболее всего был нужен людям – потому в то время мне не хотелось никого спасать, я находился под присмотром психотерапевтов. Но если я тогда и хотел что-то сделать, то докопаться до причин катастрофы, но больше всего я желал вновь увидеть Галатею.

Оправившись, я ушел с работы добровольно, и вместе с дочерью переселился в небольшую провинцию, которую прогресс прошлого столетия охватил лишь частично. Тогда я не мог заниматься научной деятельностью дальше, и считал, что карьера моя окончена. Если бы не Алиса, моя дочь, я бы не справился с подавленностью, что испытывал все эти годы.

Алиса тянет меня за руку в другой зал небольшого музея, сгорая от нетерпения, и мне нужно ради нее быть хоть немного счастливым, хотя бы сейчас, в эту минуту.

Но все же… Я найду тебя, Галатея, я все-равно тебя найду.